Говорит за себя: жизнь и история Махатмы Ганди его же словами
Таша Карлюка
20 октября 2017
Мы продолжаем рубрику «Говорят сами за себя», в которой о жизни знаковых людей рассказывают они сами. Ради этого мы штудируем интервью, биографии и мемуары великих личностей, чтобы соорудить текст, в котором они от первого лица повествуют о своей жизни и принципах. После Боба Дилана у нас выдающийся государственный деятель и мыслитель Махатма Ганди.
НАЧАЛО
Я был трусом. Я боялся воров, привидений и змей. Я не решался выйти ночью из дому. Темнота приводила меня в ужас.
Я был очень робок и избегал общества детей. Единственными моими друзьями были книги и уроки. Прибегать в школу точно к началу занятий и убегать домой, тотчас по окончании их, вошло у меня в привычку. Я в буквальном смысле слова убегал домой, так как терпеть не мог с кем-нибудь разговаривать. Я боялся, как бы надо мной не стали подтрунивать.

Я был трусом. Я боялся воров, привидений и змей. Я не решался выйти ночью из дому. Темнота приводила меня в ужас. Я не мог спать в темноте, мне казалось, что привидения подкрадываются ко мне с одной стороны, воры — с другой, змеи — с третьей. Поэтому я спал только при свете.

Мы страдаем от своего рода предрассудка, будто ребенку нечему учиться в течение первых пяти лет его жизни. Между тем в действительности происходит как раз наоборот — ребенок никогда уже не научится тому, что он приобретает в течение первых пяти лет.
Воспитание детей начинается с зачатия. На ребенке отражается физическое и духовное состояние родителей в момент зачатия. Затем в период беременности ребенок находится под влиянием настроений матери, ее желаний и характера, так же, как и ее образа жизни. После рождения ребенок начинает подражать родителям, и в течение многих лет его развитие всецело зависит от них.

Мой отец никогда не стремился к богатству и оставил нам совсем небольшое состояние. Он не получил никакого образования, а лишь приобрел большой практический опыт; в лучшем случае он доучился до пятого класса гуджаратской школы. Об истории и географии отец не имел никакого понятия. Но богатый жизненный опыт помогал ему решать самые сложные вопросы и управлять сотнями людей.
О матери я сохранил воспоминание как о святой женщине. Она была глубоко религиозна и не могла даже подумать о еде, не совершив молитвы. Она считала своим долгом ежедневно посещать хавели — храм вишнуитов. Она накладывала на себя строжайшие обеты и неукоснительно их выполняла. Помнится, однажды во время чандраяны она заболела, но даже болезнь не помешала ей соблюдать пост. Для нее ничего не стоило поститься два-три дня подряд.

Я никогда не испытывал потребности в учебниках. Не помню, чтобы я извлек много пользы из книг, находившихся в моем распоряжении. Я считал бесполезным обременять детей большим числом книг и всегда понимал, что настоящим учебником для ученика является его учитель. Я сам помню очень мало из того, чему мои учителя учили меня с помощью книг, но до сих пор свежи в памяти вещи, которым они научили меня помимо учебников.
Дети усваивают на слух гораздо больше и с меньшим трудом, чем зрительно. Не помню, чтобы мы с мальчиками прочли хоть одну книгу от корки до корки. Но я рассказывал им то, что сам усвоил из различных книг, и мне кажется, что они до сих пор не забыли этого. Дети с трудом вспоминали то, что они заучивали из книг, но услышанное от меня могли повторить легко. Чтение было для них заданием, а мои рассказы, если мне удавалось сделать мой предмет интересным, — удовольствием.
Я считаю своей тяжкой обязанностью рассказать о том, как меня в тринадцать лет женили. Когда я смотрю на ребят этого возраста, находящихся на моем попечении, и вспоминаю свой брак, мне становится жаль себя и радостно от сознания того, что их не постигла та же участь. Я не нахожу никаких моральных доводов, которыми можно было бы оправдать столь нелепые ранние браки.

Родители решили женить одновременно моего среднего брата, который был двумя или тремя годами старше меня, двоюродного брата, который был старше меня едва ли на год, и меня. При этом они мало заботились о нашем благополучии и еще меньше — о наших желаниях; принимались во внимание только удобство и экономические соображения старших.
Браки у индусов — вещь сложная. Очень часто затраты на брачные обряды разоряют родителей жениха и невесты. Они теряют состояние и массу времени. Месяцы уходят на изготовление одежды и украшений, на добывание денег для обедов. Каждый старается перещеголять другого числом и разнообразием предлагаемых блюд. Женщины, обладающие красивыми голосами и совсем безголосые, поют, не давая покоя соседям, до хрипоты, а иногда даже заболевают от этого. Соседи относятся ко всему этому шуму и гаму, ко всей грязи, остающейся после пиршества, совершенно спокойно, потому что знают — придет время, и они будут вести себя точно так же. Старшие считали, что лучше покончить со всем этим в один прием: меньше расходов и больше пышности. Отец и дядя были уже в преклонном возрасте, а мы были последними детьми, которых предстояло женить. Возможно, им захотелось хорошенько повеселиться напоследок. Из этих соображений и было решено устроить тройную свадьбу.

Как сейчас помню события того дня: как мы сидим под свадебным балдахином, исполняем саптапади, как мы, молодые муж и жена, кладем друг другу в рот сладкий кансар и как мы начинаем жить вместе. Та первая ночь! Двое невинных детей, бездумно брошенных в океан жизни. Жена брата старательно осведомила меня, как я должен вести себя в первую ночь. Кто наставлял мою жену — не знаю. Я никогда не спрашивал ее об этом, да и теперь не намерен этого делать. Мы так нервничали, что не могли даже взглянуть друг на друга.
Обеты
Действительная обитель вкуса не язык, а мозг.
Я всегда был противником телесных наказаний. Помню только единственный случай, когда побил одного из своих сыновей.

Однажды друг повел меня в публичный дом. Он дал мне необходимые разъяснения. Все было предусмотрено, даже счет был оплачен. Я направился прямо в объятия греха, но бог в своей безграничной милости спас меня от меня самого. Я внезапно оглох и ослеп в этом прибежище порока. Я сел около женщины на ее постель и молчал. Ей это, конечно, надоело, и, осыпав меня бранью и оскорблениями, она указала на дверь.

Не желая больше иметь детей, я стал стремиться к воздержанию. Это оказалось бесконечно трудным. Мы стали спать отдельно. Я решил ложиться спать лишь тогда, когда чувствовал себя совершенно измученным после проделанной за день работы. Все эти усилия не давали, на первый взгляд, существенных результатов, но теперь я вижу, что к окончательному решению я пришел через совокупность этих отдельных неудачных попыток.
Отказ мужа от половых сношений с женой казался тогда странным. Но я решился предпринять этот шаг, веря в укрепляющую силу бога. Оглядываясь назад на те двадцать лет, которые прошли с того времени, как я дал обет, я испытываю удовольствие и изумление. Начиная с 1901 года, мне удавалось с большим или меньшим успехом проводить в жизнь воздержание. Но чувства свободы и радости, появившегося после того, как я дал обет, я никогда не испытывал до 1906 года. До этого я постоянно опасался победы соблазна. Теперь обет стал верной защитой от него.

Я не буду ни пить молока, ни есть молочных продуктов и мяса. Если бы даже отказ от них означал для меня смерть, я предпочел бы умереть.

Допускаю, что необходимо есть мясо. Но не могу нарушить данный мною обет и не хочу спорить на эту тему. Я уверен, что моя аргументация будет слабее вашей. Но, пожалуйста, оставьте меня в покое, как поступают с глупыми или упрямыми. Я ценю вашу любовь и знаю, что вы желаете мне добра. Знаю также, что вы все время возвращаетесь к этому, потому что переживаете за меня. Но я ничего не могу поделать. Обет есть обет, и он не может быть нарушен.
Несмотря на то, что я дважды серьезно болел в своей жизни, считаю, что человеку особенно не нужны лекарства. В 999 случаях из тысячи можно вылечиться с помощью правильной диеты, лечением водой и землей и тому подобными домашними средствами. Тот, кто обращается к врачу по поводу каждого незначительного недомогания и глотает всякие растительные и минеральные лекарства, не только укорачивает свою жизнь, но и становится рабом своего тела, вместо того чтобы быть его господином, теряет самоконтроль и перестает быть человеком.

Я твердо убежден, что человек совсем не должен пить молоко, за исключением молока своей матери, которое он потребляет в младенческом возрасте. Его питание должно состоять из высушенных на солнце фруктов и орехов. Для своих тканей и нервов он может получить достаточно питательных веществ из таких фруктов, как виноград, и орехов вроде миндаля. Человеку, питающемуся этими продуктами, легко умерить половое влечение и другие страсти.
Я встретился с большими трудностями в попытках обуздать свою страсть и чревоугодие и даже теперь не могу похвастаться, что всецело обуздал эти пороки. Я считал себя обжорой. То, что друзьям казалось воздержанием, мне самому представлялось в ином свете. Если бы мне не удалось развить в себе воздержание в той мере, какой я достиг, я бы опустился ниже животных и был бы давно обречен. Поскольку же я ясно осознал свои недостатки, я приложил большие усилия к тому, чтобы освободиться от них, и благодаря этим стараниям подчинил себе свое тело и смог в течение всех этих лет вести выпавшую на мою долю работу.
Начните менять в себе то, что вы хотите изменить вокруг.
Превосходство человека над низшими животными вовсе не означает, что последние должны стать жертвами первого: наоборот, высшие существа должны защищать низшие, и те, и другие должны помогать друг другу так же, как человек помогает человеку.

Мир достаточно велик, чтобы удовлетворить нужды любого человека, но слишком мал, чтобы удовлетворить людскую жадность.

По своей природе животное не знает самоограничений. Человек является человеком потому, что способен к самоограничению, и остается человеком лишь постольку, поскольку на практике осуществляет его.

Всякое воздержание, чем бы оно ни было вызвано, благотворно для человека.

Для меня все еще загадка, откуда появляются нежелательные мысли. Не сомневаюсь, что существует ключ, которым можно запереть их, но этот ключ каждый должен подобрать для себя сам. Святые и пророки учат нас своей жизнью, но они не оставили нам ни одного надежного всеобъемлющего предписания. Ибо совершенство, или свобода от ошибок, исходит только от милосердия.

Я не ищу искупления за греховные проступки. Я стараюсь освободиться от самого греха или, скорее, от самой мысли о грехе. Пока я не достигну этой цели, я согласен не знать покоя.

Нет более слепого, чем тот, кто не желает видеть.
В Индии нас, т. е. тех, кто еще «не цивилизован», весьма удивляет, когда стоимость напитков превышает стоимость пищи. Я тоже поражался тому, как люди решаются выбрасывать столько денег на спиртное. Впоследствии я это понял.

На четырех человек за столом полагалось две бутылки вина, а так как я к вину не прикасался, меня всегда приглашали составить четверку, с тем чтобы получилось две бутылки на троих. В каждом семестре устраивался один торжественный вечер, когда, кроме портвейна и хереса, подавали шампанское. В такие вечера на меня был особый «спрос».
Юрист
Моя застенчивость, в действительности, — мой щит и прикрытие. Она дает мне возможность расти.
Будучи студентом, я не раз слышал, что профессия юриста — это профессия лжеца. Однако это не оказало на меня ни малейшего влияния, поскольку у меня не было намерения с помощью лжи добиваться положения или денег.

В Бомбее я ежедневно бывал в Верховном суде, но нельзя сказать, чтобы чему-нибудь там научился. Для этого у меня не было надлежащей подготовки. Часто я не мог уловить сущности рассматриваемого дела и начинал дремать. Другие посетители суда составляли мне в этом отношении компанию, облегчая тем самым бремя моего стыда. Скоро я утратил всякое чувство стыда, поняв, что дремать в Верховном суде — признак хорошего тона.

Ничего странного не было в том, что в то время как другие на заседаниях выражали свое мнение, я сидел молча. Я молчал не потому, что мне никогда не хотелось выступить. Но я не знал, как выразить свои мысли. Мне казалось, что все остальные члены комитета знают больше, нежели я. Часто случалось и так, что пока я наберусь смелости, переходят к обсуждению следующего вопроса. Так продолжалось долгое время.
Должен заметить, что моя застенчивость не причиняла мне никакого вреда, кроме того, что надо мной иногда подсмеивались друзья. А иногда и наоборот: я извлекал пользу из этого. Моя нерешительность в разговоре, раньше огорчавшая меня, теперь доставляет мне удовольствие. Ее величайшее достоинство состояло в том, что она научила меня экономить слова. Я привык кратко формулировать свои мысли. Теперь я могу выдать себе свидетельство о том, что бессмысленное слово вряд ли сорвется у меня с языка или с пера. Я не припомню, чтобы когда-либо сожалел о сказанном или написанном. Благодаря этому я оградил себя от многих неудач и излишней траты времени. Речь человека немногословного вряд ли будет лишена смысла: ведь он взвешивает каждое слово.
Моя застенчивость, в действительности, — мой щит и прикрытие. Она дает мне возможность расти.

Никогда не забуду первого выстиранного мною воротничка. Я накрахмалил его больше, чем полагается, и из опасения сжечь его лишь слегка прикасался к нему чуть нагретым утюгом. Воротничок оказался довольно жестким, а лишний крахмал все время осыпался. Я отправился в суд, надев этот воротничок, что вызвало смех моих коллег адвокатов. Но уже тогда я умел не обращать внимания на насмешки. — Что же, — сказал я, — ведь это мой первый опыт стирки воротничков, а отсюда и излишний крахмал. Но это меня нисколько не трогает, тем более, что я доставил вам столько удовольствия. — Но ведь у нас полно прачечных! — сказал один из приятелей. — В прачечных берут за стирку очень дорого, — ответил я. — Постирать воротничок стоит почти столько же, сколько купить новый, да еще приходится постоянно зависеть от прачки. Я предпочитаю стирать свои вещи сам.

Но я не в силах был заставить друзей понять всю прелесть самообслуживания. Со временем я стал заправской прачкой и стирал не хуже, чем в прачечной. Мои воротнички были не менее твердыми и блестели не хуже, чем у других.
Мой принцип много раз подвергался испытаниям в Южной Африке. Часто я знал, что мои оппоненты подговаривают своих свидетелей и что стоит мне лишь посоветовать клиенту или его свидетелю солгать — и мы выиграем дело. Но я всегда противился такому искушению. Помню только один случай, когда, выиграв дело, я заподозрил, что клиент обманул меня. В глубине души я всегда желал выиграть только в том случае, если дело клиента было правое. Не припомню, чтобы, определяя свой гонорар, я обуславливал его выигрышем дела. Проигрывал или выигрывал клиент, я ожидал получить не больше и не меньше обычного.

Я предупреждал каждого клиента, что не возьмусь за неправое дело и не стану запутывать свидетелей. В результате я создал себе такую репутацию, что ко мне не попадало ни одного неправого дела. Некоторые клиенты поручали мне свои справедливые дела, сомнительные же передавали кому-нибудь другому.

Я придерживаюсь мнения, что позор состоит не только в том, чтобы сидеть в тюрьме, сколько в самом проступке. Позорное дело уже сделано. Тюремное заключение вы должны рассматривать как покаяние.
Простить – это значит не наказывать, когда есть возможность наказать.
В 1890 году в Париже открылась всемирная выставка. Я читал о большой подготовительной работе к ней, а также всегда горел желанием увидеть Париж. Я подумал, что было бы хорошо осуществить оба желания — повидать Париж и выставку одновременно. Особое место на выставке занимала Эйфелева башня высотой около тысячи футов, полностью сооруженная из металла. Конечно, на выставке было много и других любопытных вещей, но Эйфелева башня была главной достопримечательностью, так как до этого считалось, что сооружение такой высоты не может быть прочным. Я знал, что в Париже есть вегетарианский ресторан, снял комнату по соседству с ним и прожил в городе семь дней. Расходы на поездки и на осмотр достопримечательностей я производил очень экономно. Я осматривал Париж в основном пешком, пользуясь картой города, а также картой выставки и путеводителем. Этого было достаточно, чтобы познакомиться с главными улицами и наиболее интересными местами. О выставке у меня осталось воспоминание, как о чем-то огромном и многообразном. Я прекрасно помню Эйфелеву башню, так как дважды или трижды поднимался на нее. На вершине башни был устроен ресторан, и я позавтракал там, выбросив семь шиллингов лишь для того, чтобы иметь право сказать, что я ел на такой большой высоте.
Должен сказать еще несколько слов об Эйфелевой башне. Не знаю, каким целям она служит сегодня, но в то время одни говорили о ней с пренебрежением, другие — с восторгом. Помню, что Толстой больше других ругал ее. Он сказал, что Эйфелева башня — памятник человеческой глупости, а не мудрости. Табак, говорил он, худший из всех наркотиков. С тех пор как человек пристрастился к нему, он стал совершать преступления, на которые пьяница никогда не решится: алкоголь делает человека бешеным, а табак затемняет ум, и он начинает строить воздушные замки. Эйфелева башня и есть одно из сооружений человека, находящегося в таком состоянии. Искусство не имеет никакого отношения к Эйфелевой башне. О ней никак нельзя было сказать, что она украшала выставку. Она привлекала новизной и уникальными размерами, и толпы людей устремлялись к ней. Она была игрушкой. А поскольку все мы — дети, игрушки привлекают нас. Башня еще раз доказала это. Этим целям, вероятно, Эйфелева башня и призвана была служить.
Ненасилие
Ненасилие — не удел трусости, оно всегда героизм.
Я давно уже усвоил принцип — не иметь в своем распоряжении денег больше, чем необходимо.

Склонность моя ухаживать за больными постепенно вылилась в увлечение. Случалось, что я пренебрегал ради этого своей работой и по возможности вовлекал в это не только жену, но и всех домашних.

Три современника оказали сильное влияние на мою жизнь: Райчандбхаи — непосредственным общением со мной, Толстой — своей книгой «Царство божие внутри нас» и Раскин — книгой «Последнему, что и первому».
Исправляющий никогда не должен находиться в слишком близких отношениях с исправляемыми.

Уверяю вас, — сказал хозяин гостиницы, — у меня нет никаких расовых предрассудков. Но все мои постояльцы — европейцы, и если я пущу вас в столовую, они могут оскорбиться и даже уйти из гостиницы. — Благодарю вас уже за то, что вы согласились приютить меня на ночь, — сказал я. — Со здешними порядками я более или менее знаком и понимаю ваши опасения. Я ничего не имею против того, чтобы обедать в своей комнате. Надеюсь, завтра мне удастся устроиться где-нибудь еще. Меня отвели комнату, и я задумался в ожидании обеда. Постояльцев в гостинице было немного, и я предполагал, что официант принесет обед скоро. Но вместо него пришел м-р Джонстон. Он сказал:
— Мне стало стыдно, что я просил вас обедать в комнате. Поэтому я переговорил с другими постояльцами и спросил, согласны ли они, чтобы вы обедали в столовой. Они сказали, что не возражают, и что вы вообще можете жить здесь, сколько вам заблагорассудится. Пожалуйста, если угодно, пойдемте в столовую, и оставайтесь здесь, сколько хотите.

Я снова поблагодарил его, пошел в столовую и с аппетитом принялся за обед.
Человек и его поступок — вещи разные. В то время как хороший поступок заслуживает одобрения, а дурной — осуждения, человек, независимо от того, хороший или дурной поступок он совершил, всегда достоин либо уважения, либо сострадания, смотря по обстоятельствам.
«Возненавидь грех, но не грешника» — правило, которое редко осуществляется на деле, хотя всем понятно. Вот почему яд ненависти растекается по всему миру.

В Хардваре я видел корову с пятью ногами! Я был поражен, но сведущие люди разъяснили мне: бедная пятиногая корова была жертвой алчности злых людей. Я узнал, что пятая нога была отрезана от живого теленка и приращена к плечу коровы! Результатом этого двойного акта жестокости воспользовались для того, чтобы выманивать деньги у невежественных людей. Ни один индус не мог пройти равнодушно мимо пятиногой коровы, и ни один индус не мог не подать милостыни для такой удивительной коровы.

Только тот, кто рассматривает свои собственные ошибки через увеличительное стекло, а ошибки других через уменьшительное, — способен постичь относительное значение того и другого.

В Индии зеркало было предметом роскоши. Мне разрешали пользоваться им лишь в те дни, когда наш семейный парикмахер брил меня. В Лондоне же я ежедневно проводил по десять минут перед огромным зеркалом, завязывая галстук и приводя в порядок прическу. Волосы у меня были жесткие, и я подолгу приглаживал их щеткой. Каждый день перед зеркалом я снимал и надевал шляпу, а другой рукой автоматически приглаживал волосы.

Все индийцы обязаны были снимать головной убор в присутствии европейца, была ли то фуражка, тюрбан или шарф, обмотанный вокруг головы. Приветствие, хотя бы обеими руками, считалось недостаточным.

Наш особый образ жизни, простота, умение довольствоваться небольшой прибылью, равнодушие к правилам гигиены и санитарии и скаредность, если речь шла о необходимости поддерживать свои дома в хорошем состоянии, — все это в сочетании с религиозными различиями раздувало пламя вражды с европейцами.

Закон кармы неумолим, и обойти его невозможно. Поэтому едва ли есть необходимость во вмешательстве бога. Он установил закон и как бы устранился.

Для человека с пустым желудком Бог — это еда.

Я знаю секрет молчания. Когда кто-либо задумывается над этим, он не может отвязаться от ощущения, что половина страданий мира исчезнет, если мы, жалкие смертные, поймем цену молчания. По крайней мере, от шести до восьми часов молчания из двадцати четырех были дарованы нам, пока мы не столкнулись с современной цивилизацией. Современная цивилизация научила нас превращать ночь в день и золотое молчание в медный грохот и шум. Каким великим делом это могло бы стать, если бы мы в нашей деловой жизни могли бы возвращаться внутрь самих себя хотя бы на пару часов и настраивать наш ум слушать Голос Великого Безмолвия. Божественное Радио всегда поет, если мы готовы слушать его; но невозможно слушать иначе, как в безмолвии.
В жизни есть дела поважнее, чем только наращивать её темп.
Не будь у меня чувства юмора, я давно бы покончил с собой.
Я – индуист, я – мусульманин, я – иудей, я – христианин, я – буддист!
Я чудак.

В тексте использованы следующие материалы: Мохандас Карамчанд Ганди. «Моя жизнь»; К. В. Душенко. «Большая книга афоризмов»; Ричард Докинз. «Бог как иллюзия».
Фото: 24smi.org, listverse.com, mettacenter.org, payload39.cargocollective.com, 121clicks.com
Інтернет-журнал про інновації
Стежте за нами